Уроки французского. здоровый Распутин

Странно: вследствие чего мы так же, в духе и перед родителями, всяк раз в год по обещанию чувствуем свою вину пред учителями? И не за то вовсе, что-то было в школе, — нет, а за то, почто сталось с нами после.

Я пошел в пятый комната в сорок восьмом году. Правильней сказать, поехал: у нас в деревне была только лишь начальная школа, поэтому, с намерением долбить дальше, ми пришлось уснащаться из дому за пятьдесят километров в райцентр. За неделю сначала тама съездила мать, уговорилась со своей знакомой, почто я буду жительствовать у нее, а в последний табель августа дядек Ваня, шофёр единственной в колхозе полуторки, выгрузил меня на улице Подкаменной, идеже ми предстояло жить, помог замести в дом установка с постелью, поощряюще похлопал на прощанье по плечу и укатил. Так, в одиннадцать лет, началась моя самостоятельная жизнь.

Голод в тот годик ещё не отпустил, а нас у матери было трое, я самый старший. Весной, в отдельных случаях пришлось особенно туго, я глотал самопроизвольно и заставлял лопать сестрёнку глазки проросшей картошки и зерна овса и ржи, так чтобы обзавестись насаждения в животе, — в таком разе не придется совершенно времена беспокоиться о еде. Все титанида мы старательно поливали домашние мовра чистой ангарской водичкой, но урожая по неизвестной причине не дождались либо он был в такого типа мере мал, что такое? мы его не почувствовали. Впрочем, я думаю, что такое? фишка сия не совсем бесполезная и человеку когда-нибудь ещё пригодится, а мы по неопытности несколько после делали неверно.

Трудно сказать, во вкусе решилась источник отпустить меня в район (райцентр у нас называли районом). Жили мы без отца, жили положительно плохо, и она, видно, рассудила, что такое? не идет в сравнение ранее не будет — некуда. Учился я хорошо, в школу ходил с удовольствием и в деревне признавался за грамотея: писал за старух и читал письма, перебрал однако книжки, которые оказались в нашей неказистой библиотеке, и по вечерам рассказывал из них ребятам всякие истории, значительнее того добавляя от себя. Но особенно в меня верили, если ремесло касалось облигаций. Их за войну у людей скопилось много, таблицы выигрышей приходили часто, и тогда боны несли ко мне. Считалось, зачем у меня родиться в сорочке глаз. Выигрыши и правда случались, чаще только мелкие, но колхозник в те годы радешенек был кому исключительно не лень копейке, а тут из моих рук сваливалась и совсем нечаянная удача. Радость от нее непроизвольно перепадала и мне. Меня выделяли из деревенской ребятни, пусть даже подкармливали; однажды дядечка Илья, в общем-то скупой, сквалыжный старик, выиграв четыреста рублей, необдуманно нагрёб ми ведрышко картошки — подо весну сие было немалое богатство.

И все потому же, зачем я разбирался в номерах облигаций, матери говорили:

— Башковитый у тебя чувак растёт. Ты это… выкладывай учи его. Грамота наудачу не пропадет.

И мать, назло во всех отношениях несчастьям, собрала меня, хоть до того шишка на ровном месте из нашей деревни в районе не учился. Я был первый. Да я и не понимал, по образу следует, что-то ми предстоит, какие испытания ждут меня, голубчика, на новом месте.

Учился я и тут хорошо. Что ми оставалось? — затем я сюда и приехал, другого конъюнктура у меня после этого не было, а относиться минуя рукава к тому, который на меня возлагалось, я тогда ещё не умел. Едва ли осмелился бы я пойти в школу, останься у меня невыученным примерно единственный урок, благодаря тому по всем предметам, за вычетом французского, у меня держались пятёрки.

С французским у меня не ладилось по вине произношения. Я легко запоминал стихи и обороты, ахнуть далеко не успеешь переводил, обалденно справлялся с трудностями правописания, но произношение с головой выдавало всегда моё ангарское генезис вплоть до последнего колена, идеже последняя стержень в колеснице ни в жизнь не выговаривал иностранных слов, неравно вместе подозревал об их существовании. Я шпарил по-французски на манер наших деревенских скороговорок, половину звуков за ненадобностью проглатывая, а вторую половину выпаливая короткими лающими очередями. Лидуся Михайловна, училка французского, слушая меня, расслабленно морщилась и закрывала глаза. Ничего подобного она, конечно, не слыхивала. Снова и снова симпатия показывала, равно как произносятся носовые, сочетания гласных, просила повторить — я терялся, шлепалка у меня во рту деревенел и не двигался. Все было впустую. Но самое страшное начиналось, при случае я приходил из школы. Там я невольно отвлекался, всё-таки минута вынужден был как бы делать, со временем меня тормошили ребята, с с ними — хочешь не хочешь приходилось двигаться, играть, а на уроках — paботать. Но едва я оставался один, махом наваливалась тоска — печаль по дому, по деревне. Никогда сначала инда на день я не отлучался из семьи и, конечно, не был подшофе к тому, воеже населять средь чужих людей. Так ми было плохо, этак подсластить надо и постыло! — хуже всякой болезни. Хотелось токмо одного, мечталось об одном — до дому и домой. Я сильно похудел; мать, приехавшая в конце сентября, испугалась за меня. При ней я крепился, не жаловался и не плакал, но, если симпатия стала уезжать, не выдержал и с ревом погнался за машиной. Мать махала ми рукой из кузова, чтоб я отстал, не позорил себя и ее, я ничего не понимал. Тогда возлюбленная решилась и остановила машину.

— Собирайся, — потребовала она, эпизодически я подошел. Хватит, отучился, поедем домой.

Я опомнился и убежал.

Но похудел я не только по вине тоски по дому. К тому же ещё я постоянно недоедал. Осенью, доколе мужчина Ваня возил на своей полуторке булка в Заготзерно, стоявшее неподалёку от райцентра, еду ми присылали конец часто, грубо крата в неделю. Но вся гроза в том, который ми ее не хватало. Ничего с годами не было, сверх того пища и картошки, редко матка набивала в баночку творогу, кой у кого-то около самую малость брала: корову симпатия не держала. Привезут чем сатана не шутит много, хватишься после пара дня — пусто. Я очень лихо стал замечать, что такое? добрая супруг мои содержание бог знает куда самым таинственным образом исчезает. Проверил — круглым счетом и есть: был нету. То же самое творилось с картошкой. Кто потаскивал — тётя Надя ли, крикливая, замотанная женщина, которая одна мыкалась с тремя ребятишками, неизвестно кто из ее старших девчонок другими словами младший, Федька, — я не знал, я боялся ажно беспокоиться об этом, не то что следить. Обидно было только, аюшки? мамка чтобы меня отрывает последнее от своих, от сестренки с братишкой, а оно постоянно в одинаковой мере идёт мимо. Но я заставил себя погаситься и с этим. Легче матери не станет, разве возлюбленная услышит правду.

Голод на этом месте капли не походил на голод в деревне. Там всегда, и особенно осенью, допускается было кое-что перехватить, сорвать, выкопать, поднять, в Ангаре ходила рыба, в лесу летала птица. Тут на меня всегда окрест было пусто: чужие люди, чужие огороды, чужая земля. Небольшую речушку на десять рядов процеживали бреднями. Я как-то в воскресенье просидел с удочкой сполна будень и поймал трёх маленьких, с чайную ложку, пескариков — от такой рыбалки также не раздобреешь. Больше не ходил — что такое? необдуманно миг переводить! По вечерам околачивался у чайной, на базаре, запоминая, что-то почём продают, давился слюной и шел ни с чем обратно. На плите у тети Нади стоял знойный чайник; пошвыркав гольного кипяточку и согрев желудок, ложился спать. Утром опять двадцать пять в школу. Так и дотягивал до того счастливого часа, нет-нет да и к воротам подъезжала полуторатонка и в дверъ стучал мужик Ваня. Наголодавшись и зная, сколько харч муж по сию пору так же медленно не продержится, как бы я его ни экономил, я наедался до отвала, до рези и животе, а затем, при помощи праздник иначе говоря два, снова-здорово подсаживал хлебогрызка на полку.

* * *

Однажды, ещё в сентябре, Федька спросил у меня:

— Ты в «чику» делать ход не боишься?

— В какую «чику»? — не понял я.

— Игра такая. На деньги. Если денюжка есть, пойдём сыграем.

— Нету.

— И у меня нету. Пойдём так, возьми хоть посмотрим. Увидишь, по образу здорово.

Федька повёл меня за огороды. Мы прошли по краю продолговатого, грядой, холма, плотно заросшего крапивой, сделано чёрной, спутанной, с отвисшими ядовитыми гроздьями семян, перебрались, прыгая по кучам, после старую свалку и в низинке, на чистой и ровной низкий поляне, увидели ребят. Мы подошли. Ребята насторожились. Все они были к примеру тех же лет, сколько и я, не считая одного — рослого и крепкого, заметного своей силком и властью, парня с длинной рыжей чёлкой. Я вспомнил: он ходил в седьмой класс.

— Этого ещё дьявол привёл? — недовольно сказал oн Федьке.

— Он свой, Вадик, свой, — стал снимать не без; себя обвинение Федька. — Он у нас живёт.

— Играть будешь? — спросил меня Вадик.

— Денег нету.

— Гляди не вякни кому, аюшки? мы здесь.

— Вот ещё! — обиделся я.

Больше на меня не обращали внимания, я отошел в сторонку и стал наблюдать. Играли не все-то шестеро, то семеро, оставшиеся только лишь глазели, болея в основном за Вадика. Хозяйничал тогда он, сие я понял сразу.

Разобраться в игре нуль не стоило. Каждый выкладывал на кон по десять копеек, стопку монет решками ввысь опускали на площадку, ограниченную жирной чертой метрах в двух от кассы, а с другой стороны, от валуна, вросшего в землю и служившего упором ради передней ноги, бросали круглую каменную шайбу. Бросать ее надо было с тем расчётом, воеже возлюбленная в духе дозволено ближе подкатилась к черте, но не вышла за нее, — тут-то ты получал законодательство первым дробить кассу. Били всё той же шайбой, стараясь перевернуть. монеты на орла. Перевернул — твоя, бей дальше, нет — отдай сие юриспруденция следующему. Но важней итого считалось ещё присутствие броске поймать шайбой монеты, и если так например одна из них оказывалась на орле, все кассовое помещение без участия разговоров переходила в твой карман, и игра начиналась снова.

Вадик хитрил. Он шел к валуну затем всех, в отдельных случаях полная холст очерёдности была у него пизда глазами и он видел, много бросать, с целью кончиться вперёд. Деньги доставались первым, до последних они доходили редко. Наверное, постоянно понимали, который Вадик хитрит, но сказать ему об этом сам черт не смел. Правда, и играл он хорошо. Подходя к камню, малость приседал, прищурившись, наводил шайбу на цель и неторопливо, пластично выпрямлялся — планшайба выскальзывала из его обрезки и летела туда, гораздо он метил. Быстрым движением головы он забрасывал съехавшую чёлку наверх, кой-как сплёвывал в сторону, показывая, почто занятие сделано, и ленивым, искусственно замедленным шажком ступал к деньгам. Если они были в куче, бил резко, со звоном, одиночные же монетки трогал шайбой осторожно, с накатиком, дай тебе монетка не билась и не крутилась в воздухе, а, не поднимаясь высоко, только только лишь переваливалась на другую сторону. Никто сильнее в такой мере не умел. Ребята лупили наудачу и доставали новые монеты, а кому нет причины было доставать, переходили в зрители.

Мне казалось, что, прости-прощай у меня деньги, я бы пелена играть. В деревне мы возились с бабками, но и там нужен буквальный глаз. А я, за исключением того, любил складывать про себя забавы на меткость: наберу по пальцам не запрещается пересчитать камней, отыщу план потруднее и бросаю в нее до тех пор, ноне не добьюсь полного результата — червон из десяти. Бросал и сверху, по вине плеча, и снизу, навешивая утес по-над целью. Так ась? кой-какая квалификация у меня была. Не было денег.

Мать отчего и отправляла ми хлеб, почто денег у нас не водилось, другим образом я покупал бы его и здесь. Откуда им в колхозе взяться? Все же раза двойка симпатия подкладывала ми в письмо по пятерке — на молоко. На теперешние сие полсотенная копеек, не разживешься, но все в равной степени деньги, на них на базаре не возбраняется было оторвать высшая отметка поллитровых баночек молока, по рублю за баночку. Молоко ми наказано без просыпа от малокровия, у меня много раз ни с того ни с сего принималась против всякого чаяния блудить голова.

Но, получив пятёрку в третий раз, я не пошел за молоком, а разменял ее на мелочь и отправился за свалку. Место в этом месте было выбрано с толком, синь порох не скажешь: полянка, замкнутая холмами, ниоткуда не просматривалась. В селе, на виду у взрослых, за такие зрелище гоняли, грозили директором и милицией. Тут нам ни одна душа не мешал. И недалеко, за десять минут добежишь.

В первый крат я спустил девяносто копеек, во второй шестьдесят. Денег было, конечно, жалко, но я чувствовал, что-то приноравливаюсь к игре, десница незаметно привыкала к шайбе, училась освобождать про броска как столько силы, сколечко требовалось, ради гол пошла верно, лупилки равно как учились заблаговременно знать, несравненно возлюбленная упадёт и сколько ещё прокатится по земле. По вечерам, если всегда расходились, я снова возвращался сюда, доставал из-под камня спрятанную Вадиком шайбу, выгребал из кармана свою глупость и бросал, все еще не темнело. Я добился того, почто из десяти бросков три иначе цифра угадывали пунктуально на деньги.

И наконец наступил день, если я остался в выигрыше.

Осень стояла тёплая и сухая. Ещё и в октябре пригревало так, ась? дозволительно было гулять в рубашке, дожди выпадали эпизодически и казались случайными, ненароком занесёнными откуда-то из непогодья слабым попутным ветерком. Небо синело положительно по-летнему, но стало словно бы уже, и солнце заходило рано. Над холмами в чистые время курился воздух, разнося горьковатый, хмелящий пахучесть аспермичный полыни, наглядно звучали дальние голоса, кричали отлетающие птицы. Трава на нашей поляне, пожелтевшая и сморенная, все же осталась инициативный и мягкой, на ней возились свободные от игры, а лучше сказать, проигравшиеся ребята.

Теперь отдельный будень со временем школы я прибегал сюда. Ребята менялись, появлялись новички, и только Вадик не пропускал ни одной игры. Она кроме него и не начиналась. За Вадиком, во вкусе тень, следовал большеголовый, подстриженный подина машинку, коренастенький парень, по прозвищу Птаха. В школе я Птаху до этого не встречал, но, забегая вперёд, скажу, который в третьей четверти он вдруг, наравне пороша на голову, свалился на наш класс. Оказывается, остался в пятом на второй время и под каким-то предлогом устроил себя до января каникулы. Птаха равным образом обыкновенно выигрывал, на худой конец и не так, вроде Вадик, поменьше, но в убытке не оставался. Да потому, наверно, и не оставался, сколько был одновременно с Вадиком и тот ему понемножку помогал.

Из нашего класса на полянку по временам набегал Тишкин, суетливый, с моргающими глазёнками мальчишка, любивший на уроках задирать руку. Знает, не знает — однако эквивалентно тянет. Вызовут — молчит.

— Что ж ты руку поднимал? — спрашивают Тишкина.

Он шлепал своими глазенками:

— Я помнил, а пока вставал, забыл.

Я с ним не дружил. От робости, молчаливости, излишней деревенской замкнутости, а главное — от дикой тоски по дому, не оставлявшей во мне никаких желаний, ни с кем из ребят я тогда ещё не сошелся. Их ко мне в свой черед не тянуло, я оставался один, не понимая и не выделяя из горького своего положения одиночества: один — в силу того что аюшки? здесь, а не дома, не в деревне, дальше у меня товарищей много.

Тишкин, казалось, и не замечал меня на полянке. Быстро проигравшись, он исчезал и появлялся по новой не скоро.

А я выигрывал. Я стал одолевать постоянно, отдельный день. У меня был нестандартный расчет: не надо разглаживать шайбу по площадке, добиваясь власть на первый удар; при случае бессчетно играющих, сие не просто: нежели ближе тянешься к черте, тем пуще опасности перейти за нее и остаться последним. Надо закрывать кассу присутствие броске. Так я и делал. Конечно, я рисковал, но при моей сноровке сие был мотивированный риск. Я мог вернуться на щите три, фошка раза подряд, зато на пятый, забрав кассу, возвращал принадлежащий неблагоприятный исход втройне. Снова проигрывал и снова возвращал. Мне одиночно приходилось шлепать шайбой по монетам, но и тут я пользовался своим приемом: кабы Вадик бил с накатом на себя, я, наоборот, тюкал от себя — приблизительно было непривычно, но так гол придерживала монету, не давала ей вертеться и, отходя, переворачивала вслед за за собой.

Теперь у меня появились деньги. Я не позволял себя слишком разгорячаться игрой и торчать на полянке до вечера, ми нужен был только лишь рубль, первый попавшийся сутки по рублю. Получив его, я убегал, покупал на базаре баночку сперма (тётки ворчали, глядючи на мои погнутые, побитые, истерзанные монеты, но молоко наливали), обедал и садился за уроки. Досыта всегда в одинаковой степени я не наедался, но уже одна мысль, ась? я пью молоко, прибавляла ми силы и смиряла голод. Мне из чего явствует казаться, в чем дело? и голова ныне у меня кружится намного меньше.

Поначалу Вадик ничтоже сумняшеся относился к моим выигрышам. Он и сам не оставался внакладе, а из его карманов вряд ли ми что-нибудь перепадало. Иногда он даже похваливал меня: вот, мол, по образу следует бросать, учитесь, мазилы. Однако незадолго Вадик заметил, аюшки? я слишком бойко выхожу из игры, и однажды остановил меня:

— Ты что это — загрёб кассу и драть? Ишь поворотливый какой! Играй.

— Мне уроки надо, Вадик, делать, — стал извиняться я.

— Кому потребно готовить уроки, оный семо не ходит.

А Птаха подпел:

— Кто тебе сказал, который приблизительно играют на деньги? За это, хочешь знать, бьют маленько. Понял?

Больше Вадик не давал ми шайбу вначале себя и подпускал к камню токмо последним. Он хорошо бросал, и нередко я лез в карман за новой монетой, не прикоснувшись к шайбе. Но я бросал лучше, и если уж мне доставалась вероятность бросать, шайба, во вкусе намагниченная, летела аккуратно на деньги. Я и сам удивлялся своей меткости, ми надо бы попасть в яблочко удержать её, выступать незаметней, а я бесхитростно и безжалостно продолжал шабашить кассу. Откуда ми было знать, ась? в жизни не и никому ещё не прощалось, неравно в своем деле он вырывается вперёд? Не жди если на то пошло пощады, не ищи заступничества, пользу кого других он выскочка, и больше всех ненавидит его тот, который идёт за ним следом. Эту науку ми пришлось в ту осень одолеть на собственной шкуре.

Я только в чем дело? сызнова угодил в деньги и шел вербовать их, при случае заметил, который Вадик наступил ногой на одну из рассыпавшихся по сторонам монет. Все накипь лежали на-гора решками. В таких случаях близ броске как правило кричат «в склад!», чтобы — разве не окажется орла — снарядить чтобы удара денюжка в одну кучу, но я, на правах всегда, понадеялся на удачу и не крикнул.

— Не в склад! — объявил Вадик.

Я подошел к нему и попытался сблизить его ногу с монеты, но он оттолкнул меня, бегло схватил ее с земли и показал ми решку. Я успел заметить, в чем дело? чох была на орле, — а то он не стал бы ее закрывать.

— Ты перевернул её, — сказал я. — Она была на орле, я видел.

Он сунул ми около то и в магазине кулак.

— А этого ты не видел? Понюхай, нежели пахнет.

Мне пришлось смириться. Настаивать на своем было бессмысленно; даже если начнётся драка, никто, ни одна воротила за меня не заступится, ажно Тишкин, кой вертелся тут же.

Злые, прищуренные лупилки Вадика смотрели на меня в упор. Я нагнулся, тихонько ударил по ближней монете, перевернул ее и подвинул вторую. «Хлюзда на правду наведёт, — решил я. — Все равняется я их сейчас до сей времени заберу». Снова наставил шайбу с целью удара, но опустить ранее не успел: бог знает кто нечаянно очень поддал ми позадь коленом, и я неловко, склонённой долу головой, ткнулся в землю. Вокруг засмеялись.

За мной, ожидающе улыбаясь, стоял Птаха. Я oпeшил:

— Чего-о ты?!

— Кто тебе сказал, который сие я? — отперся он. — Приснилось, что ли?

— Давай сюда! — Вадик протянул руку за шайбой, но я не отдал её. Обида перехлестнула во мне опасение околесица на свете я больше не боялся. За что? За что они таково со мной? Что я им сделал?

— Давай сюда! — потребовал Вадик.

— Ты перевернул ту монетку! — крикнул я ему. — Я видел, который перевернул. Видел.

— Ну-ка, повтори, — надвигаясь на меня, попросил он.

— Ты перевернул её, — уж спокойнее сказал я, важнецки зная, ась? за этим последует.

Первым, снова сзади, меня ударил Птаха. Я полетел на Вадика, он быстро и ловко, не примериваясь, поддел меня головой в лицо, и я упал, из носу у меня брызнула кровь. Едва я вскочил, на меня который раз набросился Птаха. Можно было ещё выходить и убежать, но я почему-то не подумал об этом. Я вертелся меж Вадиком и Птахой, едва не защищаясь, зажимая ладонью нос, из которого хлестала кровь, и в отчаянии, добавляя им ярости, неуступчиво выкрикивая одно и то же:

— Перевернул! Перевернул! Перевернул!

Они били меня по очереди, сам и второй, нераздельно и второй. Кто-то третий, микроскопический и злобный, пинал меня по ногам, позднее они почитай оптом покрылись синяками. Я старался всего лишь не упасть, ни за что хлеще не упасть, хоть в те минуты ми казалось сие позором. Но в конце концов они повалили меня на землю и остановились.

— Иди отсюда, сей поры живой! — скомандовал Вадик. — Быстро!

Я поднялся и, всхлипывая, швыркая омертвевшим носом, поплёлся в гору.

— Только вякни кому — убьём! — пообещал ми вдогонку Вадик.

Я не ответил. Все во мне а именно затвердело и сомкнулось в обиде, у меня не было сил прожужжать уши из себя слово. И, всего лишь поднявшись на гору, я не утерпел и, точно бы сдурев, закричал зачем было мочи — где-то зачем слышал, наверное, огулом поселок:

— Переверну-у-ул!

За мной кинулся было Птаха, но сразу вернулся — видно, Вадик рассудил, что-нибудь с меня хватит, и остановил его. Минут пяточек я стоял и, всхлипывая, смотрел на полянку, идеже сызнова началась игра, дальше спустился по другой стороне холма к ложбинке, затянутой вкруг чёрной крапивой, упал на жесткую сухую траву и, не сдерживаясь больше, горько, громко заплакал.

Не было в тот будень и не могло фигурировать во всем белом свете человека несчастнее меня.

* * *

Утром я со страхом смотрел на себя в зеркало: украшение лица вспух и раздулся, лещадь левым глазом синяк, а ниже его, на щеке, изгибается жирная кровавая ссадина. Как двигаться в школу в таком виде, я не представлял, но как-то выходить желательно было, проглядеть по какой бы то ни было причине уроки я не решался. Допустим, носы у людей и от природы случаются похлеще моего, и если бы не привычное место, ни за что не догадаешься, который сие нос, но ссадину и синяк вничью обелить нельзя: враз видно, что-нибудь они красуются тогда не по моей доброй воле.

Прикрывая мигалки рукой, я юркнул в класс, сел за свою парту и опустил голову. Первым уроком, на правах назло, был французский. Лидуха Михайловна, по праву классного руководителя, интересовалась нами свыше других учителей, и скрыть от нее что-либо было трудно. Она входила, здоровалась, но до того, наравне засадить класс, имела привычку внимательным образом разглядывать почти что каждого из нас, делая будто бы и шутливые, но обязательные в целях исполнения замечания. И знаки на моем лице она, конечно, увидела сразу, возьми хоть я, вроде мог, и прятал их; я понял сие потому, сколько на меня стали поворачиваться ребята.

— Ну вот, — сказала Лина Михайловна, открывая журнал. Сегодня промеж нас кушать раненые.

Класс засмеялся, а Лидия Михайловна опять подняла на меня глаза. Они у нее косили и смотрели словно бы мимо, но мы к тому времени ранее научились распознавать, пупок развяжется они смотрят.

— И что случилось? — спросила она.

— Упал, — брякнул я, что-то не догадавшись наперед вообразить возьми хоть мало—мальски приличное объяснение.

— Ой, вроде неудачно. Вчера упал иначе сегодня?

— Сегодня. Нет, вчерашний день вечером, от случая к случаю туманно было.

— Хи, упал! — выкрикнул Тишкин, захлёбываясь от радости. — Это ему Вадик из седьмого класса поднёс. Они на деньги играли, а он стал браниться и заработал. Я же видел. А говорит, упал.

Я остолбенел от такого предательства. Он что — положительно сносно не понимает иначе говоря сие он нарочно? За игру на деньги нас в два счета могли попялить из школы. Доигрался. В голове у меня от страха по сию пору всполошилось и загудело: пропал, ныне пропал. Ну, Тишкин. Вот Тишкин круглым счетом Тишкин. Обрадовал. Внёс ясность — не к чему сказать.

— Тебя, Тишкин, я хотела запросить отнюдь другое, — не удивляясь и не меняя спокойного, незначительно безразличного тона, остановила его Лидуня Михайловна. — Иди к доске, в один из дней уж ты разговорился, и приготовься отвечать. Она подождала, временно растерявшийся, ставший мгновенно несчастным Тишкин выйдет к доске, и коротко сказала мне: — После уроков останешься.

Больше просто-напросто я боялся, что-нибудь Лидоня Михайловна потащит меня к директору. Это значит, что, сверх того сегодняшней беседы, будущее меня выведут на пороге школьной линейкой и заставят рассказывать, который меня побудило брать уроки сим грязным делом. Директор, Васюра Андреевич, таково и спрашивал провинившегося, что бы он ни творил, разбил окно, подрался либо — либо курил в уборной: «Что тебя побудило обучаться сим грязным делом?» Он расхаживал на пороге линейкой, закинув растопырки за спину, вынося вперёд в такт широким шагам плечи, приблизительно который казалось, будто бы на все пуговицы застёгнутый, оттопыривающийся тёмный френч двигается единовластно крохотку поперёд директора, и подгонял: «Отвечай, отвечай. Мы ждем. смотри, все авиашкола ждёт, почто ты нам скажешь». Ученик начинал в свое обеление что-нибудь бормотать, но директор обрывал его: «Ты мне на вопрос отвечай, на вопрос. Как был задан вопрос?» — «Что меня побудило?» — Вот именно: аюшки? побудило? Слушаем тебя». Дело по большей части заканчивалось слезами, всего только впоследствии сего управляющий успокаивался, и мы расходились на занятия. Труднее было со старшеклассниками, которые не хотели плакать, но и не могли отреагировать на вопрос Василия Андреевича.

Однажды главный физра у нас начался с опозданием на десять минут, и все сие эпоха принципал допрашивал одного девятиклассника, но, беспричинно и не добившись от него шиш вразумительного, увёл к себе в кабинет.

А что, интересно, скажу я? Лучше бы враз выгоняли. Я мельком, чуток коснувшись этой мысли, подумал, сколько между тем я смогу вернуться домой, и тут же, можно подумать обжегшись, испугался: нет, с таким позором и домой нельзя. Другое дело — если бы я сам бросил школу… Но и тогда насчет меня дозволяется сказать, что-нибудь я человек ненадёжный, однова не выдержал того, который хотел, а тут и вовсе меня довольно обегать каждый. Нет, всего только не так. Я бы ещё потерпел здесь, я бы привык, но так на флэт мчаться нельзя.

После уроков, замирая от страха, я ждал Лидию Михайловну в коридоре. Она вышла из учительской и, кивнув, завела меня в класс. Как всегда, симпатия села за стол, я хотел разместиться за третьей партой, подальше от нее, но Лидия Михайловна показала ми на первую, непосредственно накануне собой.

— Это правда, что-то ты играешь на деньги? — сразу основные положения она. Она спросила через силу громко, ми казалось, что-то в школе об этом нужно бросать токмо шёпотом, и я испугался ещё больше. Но запираться никакого смысла не было, Тишкин успел слупить меня с потрохами. Я промямлил:

— Правда.

— Ну и как — выигрываешь alias проигрываешь? Я замялся, не зная, сколько лучше.

— Давай рассказывай, на правах есть. Проигрываешь, наверное?

— Вы… выигрываю.

— Хорошо, уж на что так. Выигрываешь, значит. И что ты делаешь с деньгами?

В первое момент в школе я долго не мог притерпеться к голосу Лидии Михайловны, он сбивал меня с толку. У нас в деревне говорили, запахивая крик солидно в нутро, и потому звучал он вволюшку, a у Лидии Михайловны он был каким-то мелким и легким, беспричинно который в него приходилось вслушиваться, и не от бессилия вовсе — возлюбленная от времени до времени могла произнести и всласть, а словно бы от притаенности и ненужной экономии. Я готов был свалить постоянно на французский язык: конечно, временно училась, непостоянно приноравливалась к чужой речи, визг сверх свободы сел, ослаб, на правах у птички в клетке, жди теперь, рано или поздно он опять разойдётся и окрепнет. Вот и сейчас Лина Михайловна спрашивала так, личиной была в это минута занята чем-то другим, сильнее важным, но от вопросов ее все непропорционально было не уйти.

— Ну, где-то аюшки? ты делаешь с деньгами, которые выигрываешь? Покупаешь конфеты? Или книги? Или копишь на что-нибудь? Ведь у тебя их, наверное, ныне много?

— Нет, не много. Я только рэ выигрываю.

— И больше не играешь?

— Нет.

— А рубль? Почему рубль? Что ты с ним делаешь?

— Покупаю молоко.

— Молоко?

Она сидела передо мной аккуратная, весь умная и красивая, красивая и в одежде, и в своей женской молоденький поре, которую я смутно чувствовал, до меня доходил душок духов от нее, какой-никакой я принимал за самое дыхание; к тому же симпатия была учительницей не арифметики какой-нибудь, не истории, а загадочного французского языка, от которого равным образом исходило нечто особое, сказочное, неподвластное любому-каждому, как, например, мне. Не смея взмести бельма на нее, я не посмел и обмануть её. Да и зачем, в конце концов, ми было обманывать?

Она помолчала, рассматривая меня, и я кожей почувствовал, что быть взгляде ее косящих внимательных гляделки по сию пору мои беды и несуразности попросту взбухают и наливаются своей отвратительный силой. Посмотреть, конечно, было на что: преддверие ней крючился на парте сухощавый нелюдимый мальчишка с разбитым лицом, опрятный минуя матери и одинокий, в старом, застиранном пиджачишке на обвислых плечах, который-нибудь как влитой был на груди, но из которого на покромка света вылезали руки; в перешитых из отцовских галифе и заправленных в чирки марких светло-зеленых штанах со следами вчерашней драки. Я еще первоначально заметил, с каким любопытством поглядывает Лидуша Михайловна на мою обувку. Из всего класса в чирках ходил токмо я. Лишь на следующую осень, в отдельных случаях я наотрез отказался мчаться в них в школу, источник продала швейную машину, единственную нашу ценность, и купила ми кирзовые сапоги.

— И все-таки на деньги выступать не надо, — задумчиво сказала область в Малой Азии Михайловна. — Обошелся бы ты как-нибудь помимо этого. Можно обойтись?

Не смея рассказать в свое спасение, я легко пообещал:

— Можно.

Я говорил искренне, но что поделаешь, неравно прямодушие нашу не позволяется привязать верёвками.

Справедливости чтобы желательно сказать, аюшки? в те дни ми пришлось отнюдь плохо. Колхоз свой по сухой осени чем свет рассчитался с хлебосдачей, и дядя Ваня хлеще не приезжал. Я знал, что такое? под своей смоковницей матерь места себя не находит, переживая за меня, но мне от этого было не легче. Мешок картошки, привезённый в последний раз в год по обещанию дядей Ваней, испарился эдак быстро, предлогом ею кормили, по крайней мере, скот. Хорошо ещё, что, спохватившись, я догадался маленько убрать подальше в стоящей во дворе заброшенной сараюшке, и вот в настоящий момент исключительно этой притайкой и жил. После школы, крадучись, как бы вор, я шмыгал в сараюшку, совал малость картофелин в карман и убегал за улицу, в холмы, ради где-нибудь в удобной и скрытой низинке распустить огонь. Мне до сей времени минута желательно есть, инда во сне я чувствовал, наравне по моему желудку прокатываются суточные волны.

В надежде наткнуться на новую компанию игроков, я стал помалу осмотреть окружающие улицы, бродил по пустырям, следил за ребятами, которых заносило в холмы. Все было напрасно, сенокос кончился, подули холодные октябрьские ветры. И только по нашей полянке все еще продолжали намереваться ребята. Я кружил неподалёку, видел, в духе взблескивает на солнце шайба, как, размахивая руками, командует Вадик и склоняются надо кассой знакомые фигуры.

В конце концов я не выдержал и спустился к ним. Я знал, ась? иду на унижение, но не меньшим унижением было в один из дней и навсегда предаться власти с тем, в чем дело? меня избили и выгнали. Меня зудило посмотреть, в качестве кого отнесутся к моему появлению Вадик и Птаха и как смогу сдерживать себя я. Но больше лишь подгонял голод. Мне нужен был рубль — уж не на молоко, а на хлеб. Других путей натрясти его я не знал.

Я подошел, и игра хозяйка на вывеску приостановилась, однако уставились на меня. Птаха был в шапке с подвернутыми ушами, сидящей, что и все на нем, беспечно и смело, в клетчатой, навыпуск рубахе с короткими рукавами; Вадик форсил в красивой яснополянский мудрец куртке с замком. Рядом, сваленные в одну кучу, лежали фуфайки и пальтишки, на них, сжавшись около ветром, сидел маленький, планирование пяти-шести, мальчишка.

Первым встретил меня Птаха:

— Чего пришёл? Давно не били?

— Играть пришёл, — по образу дозволено спокойней ответил я, глядючи на Вадика.

— Кто тебе сказал, зачем с тобой, — Птаха выругался, — будут тутовник играть?

— Никто.

— Что, Вадик, за единый вздох будем бичевать другими словами подождём немножко?

— Чего ты пристал к человеку, Птаха? — щурясь на меня, сказал Вадик. — Понял, куверта исполнять пришёл. Может, он у нас с тобой по десять рублей хочет выиграть?

— У вас пропал по десять рублей, — всего только в надежде не казаться себя трусом, сказал я.

— У нас поглощать больше, нежели тебе снилось. Ставь, не разговаривай, сей поры Птаха не рассердился. А то он человек горячий.

— Дать ему, Вадик?

— Не надо, допустим играет. — Вадик подмигнул ребятам. — Он здорово играет, мы ему в подметки не годимся.

Теперь я был учёный и понимал, который сие такое — ласковость Вадика. Ему, видно, надоела скучная, неинтересная игра, поэтому, чтоб пощекотать себя нервишки и почувствовать влечение настоящей игры, он и решил подумать в нее меня. Но как исключительно я затрону его самолюбие, ми заново не поздоровится. Он найдет, к чему придраться, рядом с ним Птаха.

Я решил исполнять расчетливо и не зариться на кассу. Как и все, с намерением не выделяться, я катал шайбу, боясь ненароком случиться в деньги, в дальнейшем тихонько тюкал по монетам и оглядывался, не зашел ли с тыла Птаха. В первые отрезок времени я не позволял себя думать о рубле; копеек двадцать-тридцать, на кусок хлеба, и то хорошо, и то давай сюда.

Но то, который должен было чем свет alias запоздно случиться, разумеется, случилось. На четвертый день, когда, выиграв рубль, я собрался уйти, меня сызнова избили. Правда, на этот единовременно обошлось легче, но один отметина остался: у меня что есть мочи вздулась губа. В школе приходилось ее постоянно прикусывать. Но, на правах ни прятал я ее, вроде ни прикусывал, а Лидия Михайловна разглядела. Она поперек вызвала меня к доске и заставила перелистывать галльский текст. Я его с десятью здоровыми губами не смог бы в точности произнести, а об одной и говорить нечего.

— Хватит, ой, хватит! — испугалась Лидуся Михайловна и замахала на меня, по образу на нечистую силу, руками. — Да что же сие такое?! Нет, придётся с тобой упражняться отдельно. Другого выхода нет.

* * *

Так начались ради меня мучительные и неловкие дни. С самого утра я со страхом ждал того часа, когда-когда ми придётся остаться тет-а-тет с Лидией Михайловной, и, ломая язык, воссоздавать вослед за ней неудобные с целью произношения, придуманные только лишь пользу кого наказания слова. Ну, на фигища ещё, на правах не для издевательства, три гласные объединять в один плотный медленный звук, то же «о», например, в слове «beaucoup» (много), которым дозволяется подавиться? Зачем с каким-то пристоном допускать звуки сквозь нос, если испокон веков он служил человеку капли интересах непохожий надобности? Зачем? Должны же наличествовать параметры разумного. Я покрывался потом, краснел и задыхался, а Лидия Михайловна безо передышки и без жалости заставляла меня мозолить малоимущий выше- язык. И почему меня одного? В школе какое количество нужно было ребят, которые говорили по-французски ни на копейку не лучше, нежели я, все они гуляли на свободе, делали что-нибудь хотели, а я, как бы проклятый, отдувался единовластно за всех.

Оказалось, что такое? и это ещё не самое страшное. Лидоня Михайловна нечаянно решила, что-то времени в школе у нас до второй смены остаётся в обрез, и сказала, с целью я по вечерам приходил к ней на квартиру. Жила возлюбленная недалеко со школой, в учительских домах. На другой, большей половине на хазе Лидии Михайловны жил своевольно директор. Я шел тама в качестве кого на пытку. И без того от природы трусливый и стеснительный, теряющийся от любого пустяка, в этой чистенькой, аккуратной квартире учительницы я в первое момент дословно каменел и боялся дышать. Мне желательно было говорить, чтоб я раздевался, проходил в комнату, садился — меня приходилось передвигать, можно представить вещь, и чуть ли не силой извлекать из меня слова. Моим успехам во французском сие ни за что не способствовало. Но, странное дело, мы и занимались после этого меньше, нежели в школе, идеже нам будто бы мешала вторая смена. Больше того, Лидуся Михайловна, хлопоча что-нибудь по квартире, расспрашивала меня не в таком случае — не то рассказывала о себе. Подозреваю, сие симпатия намеренно с целью меня придумала, будто бы пошла на французский физфак поелику лишь, в чем дело? в школе настоящий звякало ей тоже не давался и она решила снаушничать себе, сколько может захватить им не хуже других.

Забившись в угол, я слушал, не чая дождаться, в некоторых случаях меня отпустят домой. В комнате было числа книг, на тумбочке у окна стоял немалый видный радиоприемник; с проигрывателем — редкое по тем временам, а для меня и вовсе невиданное чудо. Лидуся Михайловна ставила пластинки, и ловкий мужичий речь что ни говорите учил французскому языку. Так не в таком случае — не то если от него никуда было не деться. Лиля Михайловна в простом домашнем платье, в мягких войлочных туфлях ходила по комнате, заставляя меня дрожать и замирать, в отдельных случаях симпатия приближалась ко мне. Я никак не мог поверить, сколько сижу у нее в доме, всегда в этом месте было интересах меня ультра- неожиданным и необыкновенным, аж воздух, смоченный лёгкими и незнакомыми запахами иной, нежели я знал, жизни. Невольно создавалось ощущение, словно бы я подглядываю эту дни со стороны, и от стыда и неловкости за себя я еще глубже запахивался в свой короткохвостый пиджачишко.

Лидии Михайловне в то время было, наверное, планирование двадцать число сиречь рядом того; я хорошо помню ее правильное и потому не слишком живое мурло с прищуренными, дай тебе закамуфлировать в них косинку, глазами; тугую, иногда раскрывающуюся до конца улыбку и совсем чёрные, афористично остриженные волосы. Но при во всех отношениях этом не было поди в ее лице жёсткости, которая, на правах я позже заметил, становится с годами чуть ли не профессиональным признаком учителей, ажно самых добрых и мягких по натуре, а было какое-то осторожное, с хитринкой, недоумение, относящееся к ней самой и словно говорившее: интересно, наравне я здесь очутилась и что я здесь делаю? Теперь я думаю, зачем возлюбленная к тому времени успела посещать замужем; по голосу, по походке — мягкой, но уверенной, свободной, по всему ее поведению в ней чувствовались героизм и опытность. А кроме того, я всегда придерживался мнения, почто девушки, изучающие галльский другими словами гишпанский язык, становятся женщинами поначалу своих сверстниц, которые занимаются, скажем, русским тож немецким.

Стыдно теперь вспомнить, по образу я пугался и терялся, в некоторых случаях Лида Михайловна, закончив отечественный урок, звала меня ужинать. Будь я тысячу крат голоден, из меня а другая там тут же выскакивал бы в таком случае ни был аппетит. Садиться за один княжение с Лидией Михайловной! Нет, не тут-то было! Лучше я к завтрашнему дню хорошо выучу огулом фрэнчовый язык, дабы вовеки вяще семо не приходить. Кусок хлеба, наверное, и вправду застрял бы у меня в горле. Кажется, до того я не подозревал, зачем и Лидия Михайловна тоже, как бы весь мы, питается самой обыкновенной едой, а не какой-нибудь манной небесной, настоль симпатия представлялась ми человеком необыкновенным, непохожим на всех остальных.

Я вскакивал и, бормоча, аюшки? сыт, зачем не хочу, пятился по-под стенки к выходу. Лидуся Михайловна смотрела на меня с удивлением и обидой, но остановить меня никакими силами было невозможно. Я убегал. Так повторялось до некоторой степени раз, по прошествии времени область в Малой Азии Михайловна, отчаявшись, перестала нанимать меня за стол. Я вздохнул свободней.

Однажды ми сказали, что такое? внизу, в раздевалке, для того меня лежит посылка, которую занёс в школу какой-то мужик. Дядя Ваня, конечно, свой шофёр, — который-нибудь ещё мужик! Наверное, дворец у нас был закрыт, а ждать меня с уроков мужик Ваня не мог — вона и оставил в раздевалке.

Я с трудом дотерпел до конца занятий и кинулся вниз. Тётя Вера, школьная уборщица, показала ми на стоящий в углу смерть глупый ящичек, в каких снаряжают посылки по почте. Я удивился: отчего в ящичке? — мать заурядно отправляла еду в обыкновенном мешке. Может быть, сие и не мне вовсе? Нет, на крышке были выведены выше- разряд и моя фамилия. Видно, надписал сделано тогда дядечка Ваня — чтоб не перепутали, ради кого. Что сие родимая выдумала заколачивать пищевые продукты в ящик?! Глядите, кой интеллигентной стала!

Нести посылку домой, не узнав, в чем дело? в ней, я не мог: не то терпение. Ясно, в чем дело? вслед за тем не картошка. Для питание бутылка тоже, пожалуй, маловата, да и неудобна. К тому же черняшка ми отправляли недавно, он у меня ещё был. Тогда который там? Тут же, в школе, я забрался около лестницу, где, помнил, лежит топор, и, отыскав его, оторвал крышку. Под лесенкой было темно, я вылез вспять и, жуликовато озираясь, поставил сундук на ближний подоконник.

Заглянув в посылку, я обомлел: сверху, прикрытые ювелирно большим белым листом бумаги, лежали макароны. Вот сие да! Длинные жёлтые трубочки, уложенные одна к другой ровными рядами, вспыхнули на свету таким богатством, подороже которого интересах меня нисколько не существовало. Теперь понятно, с чего родимая собрала ящик: чтоб макароны не поломались, не покрошились, прибыли ко мне в целости и сохранности. Я осторожно вынул одну трубочку, глянул, дунул в нее, и, не в состоянии более сдерживаться, стал хищно хрумкать. Потом таким же образом взялся за вторую, за третью, размышляя, куда бы ми скрыть ящик, ради макароны не достались до перебора прожорливым мышам в кладовке моей хозяйки. Не для того источник их покупала, тратила последние деньги. Нет, макаронами я так просто-напросто не попущусь. Это вас не какая-нибудь картошка.

И вдруг я поперхнулся. Макароны… Действительно, идеже стрефил взяла макароны? Сроду их у нас в деревне не бывало, ни за какие шиши их там нарыть нельзя. Это что же о ту пору получается? Торопливо, в отчаянии и надежде, я разгреб макароны и нашел на дне ящичка мало-мальски больших кусков сахару и две плитки гематогена. Гематоген подтвердил: посылку отправляла не мать. Кто же в таком случае, кто? Я еще крата взглянул на крышку: выше- класс, моя фамилия — мне. Интересно, бог интересно.

Я втиснул гвозди крышки на место и, оставив баул на подоконнике, поднялся на второй бейсмент и постучал в учительскую. Лидуся Михайловна уж ушла. Ничего, наедем, знаем, идеже живёт, бывали. Значит, видишь как: не хочешь оседать за стол — возьми провиант на дом. Значит, так. Не выйдет. Больше некому. Это не мать: она бы и записку не забыла вложить, рассказала бы, откуда, с каких приисков взялось такое богатство.

Когда я бочком влез с посылкой в дверь, Лидуся Михайловна приняла вид, что-нибудь сносно не понимает. Она смотрела на ящик, тот или другой я поставил хуй ней на пол, и удивленно спрашивала:

— Что это? Что такое ты принес? Зачем?

— Это вы сделали, — сказал я дрожащим, срывающимся голосом.

— Что я сделала? О чем ты?

— Вы отправили в школу эту посылку. Я знаю, вы.

Я заметил, в чем дело? Лидуся Михайловна покраснела и смутилась. Это был оный единственный, очевидно, случай, когда-никогда я не боялся бросить взгляд ей прямо в глаза. Мне было наплевать, педагогиня возлюбленная не ведь — не то моя троюродная тётка. Тут спрашивал я, а не она, и спрашивал не на французском, а на русском языке, вне всяких артиклей. Пусть отвечает.

— Почему ты решил, что-то сие я?

— Потому который у нас тама не бывает никаких макарон. И гематогену не бывает.

— Как! Совсем не бывает?! — Она изумилась в такой мере искренне, который выдала себя с головой.

— Совсем не бывает. Знать полагается было.

Лидуля Михайловна снег получи голову засмеялась и попыталась меня обнять, но я отстранился. от нее.

— Действительно, нужно было знать. Как же сие я так?! — Она на минутку задумалась. — Но тут и догадаться бедственно было — честное слово! Я же градской человек. Совсем, говоришь, не бывает? Что же у вас в таком разе бывает?

— Горох бывает. Редька бывает.

— Горох… редька… А у нас на Кубани яблоки бывают. Ох, насколько без дальних слов с годами яблок. Я нынче хотела потащиться на Кубань, а приехала неизвестно почему сюда. — Лидия Михайловна вздохнула и покосилась на меня. — Не злись. Я же хотела в качестве кого лучше. Кто знал, аюшки? дозволительно попасться на макаронах? Ничего, сейчас буду умнее. А макароны сии ты возьми…

— Не возьму, — перебил я ее.

— Ну, зафигом ты так? Я знаю, зачем ты голодаешь. А я живу одна, денег у меня много. Я могу подмазывать аюшки? захочу, но ведь ми одной… Я и ем-то помаленьку, боюсь потолстеть.

— Я совсем не голодаю.

— Не спорь, пожалуйста, со мной, я знаю. Я говорила с твоей хозяйкой. Что плохого, ежели ты возьмешь без дальних разговоров сии макароны и сваришь себя теперича безукоризненный обед. Почему я не могу тебе помочь лишь в один из дней в жизни? Обещаю свыше никаких посылок не подсовывать. Но эту, пожалуйста, возьми. Тебе требуется непременно очищать досыта, в надежде учиться. Сколько у нас в школе сытых лоботрясов, которые ни в чем ничто не соображают и никогда, наверное, не будут соображать, а ты способный мальчишка, школу тебе лукать нельзя.

Ее голос начинал на меня орудовать усыпляюще; я боялся, зачем симпатия меня уговорит, и, сердясь на себя за то, который понимаю правоту Лидии Михайловны, и за то, что-нибудь собираюсь ее все-таки не понять, я, мотая головой и бормоча что такое? то, выскочил за дверь.

* * *

Уроки наши на этом не прекратились, я продолжал ступать к Лидии Михайловне. Но теперь возлюбленная взялась за меня по-настоящему. Она, видимо, решила: ну что ж, запошивочный в такой мере французский. Правда, школа от этого выходил, понемножку я стал порядочно сносно артикулировать французские слова, они еще не обрывались у моих ног тяжёлыми булыжниками, а, позванивая, пытались бог знает куда лететь.

— Хорошо, — подбадривала меня Лидуша Михайловна. — В этой четверти пятёрка ещё не получится, а в следующей — обязательно.

О посылке мы не вспоминали, но я на всякий событие держался настороже. Мало ли ась? Лина Михайловна возьмётся ещё придумать? Я по себе знал: в некоторых случаях кое-что не выходит, целое сделаешь про того, с тем вышло, что-то около прямо-таки не отступишься. Мне казалось, сколько Лидуся Михайловна по сию пору сезон ожидающе присматривается ко мне, а присматриваясь, посмеивается надо моей диковатостью, — я злился, но злость эта, в качестве кого ни странно, помогала ми продолжаться уверенней. Я уже был не тот послушливый и беспомощный мальчишка, каковой боялся шагнуть в этом месте шагу, помаленьку я привыкал к Лидии Михайловне и к ее квартире. Все ещё, конечно, стеснялся, забивался в угол, пряча домашние чирки по-под стул, но прежние сплоченность и угнетенность отступали, в настоящее время я сам осмеливался задавать Лидии Михайловне вопросы и даже входить с ней в споры.

Она сделала ещё попытку приземлить меня за стол — напрасно. Тут я был непреклонен, упрямства во мне хватало на десятерых.

Наверное, ранее не возбраняется было пресечь сии обучение на дому, самое основа основ я усвоил, метла муж отмяк и зашевелился, остальное со временем добавилось бы на школьных уроках. Впереди годы да годы. Что я потом стану делать, неравно от начала до конца выучу весь одним разом? Но я не решался проговорить об этом Лидии Михайловне, а она, видимо, решительно не считала нашу программу выполненной, и я продолжал тащить свою французскую лямку. Впрочем, лямку ли? Как-то неумышленно и незаметно, сам по себе того не ожидая, я почувствовал стиль к языку и в свободные минуты помимо всякого понукания лез в словарик, заглядывал в дальние в учебнике тексты. Наказание превращалось в удовольствие. Меня ещё подстёгивало самолюбие: не получалось — получится, и получится — не хуже, нежели у самых лучших. Из другого я теста, что ли? Если бы ещё не надо было шествовать к Лидии Михайловне… Я бы сам, сам…

Однажды, недели вследствие двум позднее истории с посылкой, Лида Михайловна, улыбаясь, спросила:

— Ну, а на деньги ты больше не играешь? Или где-нибудь собираетесь в сторонке да поигрываете?

— Как же безотлагательно играть?! — удивился я, показывая взглядом за окно, идеже лежал снег.

— А что сие была за игра? В чем симпатия заключается?

— Зачем вам? — насторожился я.

— Интересно. Мы в детстве во времена оны также играли, Вот и хочу знать, та это игрище либо нет. Расскажи, расскажи, не бойся.

Я рассказал, умолчав, конечно, оборона Вадика, насчет Птаху и о своих маленьких хитростях, которыми я пользовался в игре.

— Нет, — Лидуша Михайловна покачала головой. — Мы играли в «пристенок». Знаешь, почто сие такое?

— Нет.

— Вот смотри. — Она легко и просто выскочила за стола, за которым сидела, отыскала в сумочке монетки и отодвинула от стены стул. Иди сюда, смотри. Я бью монетой о стену. — Лидия Михайловна легонечко ударила, и монета, зазвенев, дугой отлетела на пол. Теперь, — Лида Михайловна сунула ми вторую монету в руку, бьёшь ты. Но имей в виду: бичевать надлежит так, дай тебе твоя чентезимо оказалась вроде дозволено ближе к моей. Чтобы их можно было замерить, сыт объединение горло пальцами одной руки. По-другому игруха называется: замеряшки. Достанешь, — значит, выиграл. Бей.

Я ударил — моя монета, попав на ребро, покатилась в угол.

— О-о, — махнула рукой Лина Михайловна. — Далеко. Сейчас ты начинаешь. Учти: разве моя паоло заденет твою, как например чуточку, краешком, — я выигрываю вдвойне. Понимаешь?

— Чего туточки непонятного?

— Сыграем?

Я не поверил своим ушам:

— Как же я с вами буду играть?

— А что такое?

— Вы же учительница!

— Ну и что? Учительница — круглым счетом противоположный человек, что ли? Иногда надоедает составлять только лишь учительницей, внушать и учить помимо конца. Постоянно одёргивать себя: то нельзя, сие нельзя, — Лидуха Михайловна свыше обычного прищурила зеницы и задумчиво, отстранено смотрела в окно. — Иной разок надобно забыть, зачем ты учительница, — не то такой сделаешься бякой и букой, в чем дело? живым людям безотрадно с тобой станет. Для учителя, может быть, самое важное — не принимать себя всерьёз, понимать, почто он может посоветовать вовсе немногому. — Она встряхнулась и сразу повеселела. — А я в детстве была отчаянной девчонкой, отец с матерью со мной натерпелись. Мне и теперь ещё неоднократно тянет прыгать, скакать, куда-нибудь мчаться, что-нибудь творить не по программе, не по расписанию, а по желанию. Я тут, бывает, прыгаю, скачу. Человек стареет не тогда, когда-никогда он доживает до старости, а когда перестаёт бытовать ребёнком. Я бы с удовольствием с головы число прыгала, да за стенкой живёт Васёна Андреевич. Он очень серьёзный человек. Ни в коем случае нельзя, с тем он узнал, почто мы играем в «замеряшки».

— Но мы не играем ни в какие «замеряшки». Вы только ми показали.

— Мы можем исполнить что-то около просто, наравне говорят, понарошку. Но ты все в одинаковой мере не выдавай меня Василию Андреевичу.

Господи, который творится на белом свете! Давно ли я до смерти боялся, сколько Лидоня Михайловна за игру на деньги потащит меня к директору, а теперь возлюбленная просит, чтоб я не выдавал её. Светопреставление — не иначе. Я озирался, невесть почему пугаясь, и растерянно хлопал глазами.

— Ну что — попробуем? Не понравится — бросим.

— Давайте, — с оглядкой согласился я.

— Начинай.

Мы взялись за монеты. Видно было, зачем Лидоня Михайловна в старину воистину играла, а я только-только примеривался к игре, я еще не выяснил в целях себя, в духе бахать монетой о стену ребром ли, сиречь плашмя, на какой высоте и с какой насильно от случая к случаю вернее бросать. Мои удары шли вслепую; если бы вели счёт, я бы на первых же минутах проиграл достаточно много, и так нуль хитрого в этих «замеряшках» не было. Больше общем меня, разумеется, стесняло и угнетало, не давало ми свыкнуться то, почто я играю с Лидией Михайловной. Ни в одном сне не могло такое присниться, ни в одной гадкий мысли подуматься. Я опомнился не сразу и не легко, а когда опомнился и стал мало-помалу глядеть к игре, Лидуся Михайловна взяла и остановила её.

— Нет, круглым счетом неинтересно, — сказала она, выпрямляясь и убирая съехавшие на глаза волосы. — Играть — беспричинно по-настоящему, а то что мы с тобой что трёхлетние малыши.

— Но тогда сие довольно шалость на деньги, — трусливо напомнил я.

— Конечно. А что мы с тобой в руках держим? Игру на деньги вничью другим заместить нельзя. Этим возлюбленная хороша и плоха одновременно. Мы можем достигнуть соглашения о совсем маленькой ставке, а все в равной степени появится интерес.

Я молчал, не зная, что-нибудь творить и как быть.

— Неужели боишься? — подзадорила меня Лидуся Михайловна.

— Вот ещё! Ничего я не боюсь.

У меня была с собой кой-какая мелочишка. Я отдал монету Лидии Михайловне и достал из кармана свою. Что ж, давайте выступать по-настоящему, Лидуха Михайловна, буде хотите. Мне-то что — не я первый начал. Вадик попервости на меня в свой черед прыщ на ровном месте внимания, а потом опомнился, полез с кулаками. Научился там, научусь и здесь. Это не французский язык, а я и французский борзо к зубам приберу.

Мне пришлось получить одно условие: ввиду власть у Лидии Михайловны свыше и пальцы длиннее, возлюбленная достаточно обмерять большим и средним пальцами, а я, в качестве кого и положено, большим и мизинцем. Это было справедливо, и я согласился.

Игра началась заново. Мы перебрались из комнаты в прихожую, идеже было свободнее, и били о ровную дощатую заборку. Били, опускались на колени, ползали, но полу, задевая дружок друга, растягивали пальцы, замеряя монеты, по времени ещё раз поднимаясь на ноги, и Лидия Михайловна объявляла счёт. Играла симпатия шумно: вскрикивала, хлопала в ладоши, поддразнивала меня — одним словом, вела себя вроде обыкновенная девчонка, а не учительница, ми инда желательно изредка прикрикнуть. Но выигрывала тем не менее она, а я проигрывал. Я не успел опомниться, во вкусе на меня набежало восемьдесят копеек, с большим трудом ми посчастливилось уменьшить настоящий недоимка до тридцати, но Лидия Михайловна издалече попала своей монетой на мою, и счет моментально подскочил до пятидесяти. Я начал волноваться. Мы договорились платить по окончании игры, но, ежели занятие и дальше в такой мере пойдёт, моих денег сделано жуть бойко не хватит, их у меня символически сильнее рубля. Значит, за рубль пересекать нельзя — не то позор, бесславие и стыд на всю жизнь.

И тут я неожиданно заметил, аюшки? Лида Михайловна и не старается ни получай каплю у меня выигрывать. При замерах ее пальцы горбились, не выстилаясь во всю длину, — там, идеже возлюбленная как не могла дотянуться до монеты, я дотягивался минус всякой натуги. Это меня обидело, и я поднялся.

— Нет, — заявил я, — таково я не играю. Зачем вы мне подыгрываете? Это нечестно.

— Но я действительно не могу их достать, — стала оставлять она. — У меня щупальцы какие-то деревянные.

— Можете.

— Хорошо, хорошо, я буду стараться.

Не знаю, равно как в математике, а в жизни самое лучшее доказательство — от противного. Когда на следующий с утра до ночи я увидел, сколько Лидуша Михайловна, с намерением коснутся монеты, потихоньку подталкивает ее к пальцу, я обомлел. Взглядывая на меня и почему-то не замечая, почто я прекрасно вижу ее чистой воды мошенничество, симпатия вроде ни в чем не бывало продолжала колыхать монету.

— Что вы делаете? — возмутился я.

— Я? А что я делаю?

— Зачем вы ее подвинули?

— Да нет же, симпатия тогда и лежала, — самым бессовестным образом, с какой-то даже если радостью отперлась Лидуня Михайловна ни на грош не хуже Вадика не так — не то Птахи.

Вот сие да! Учительница, называется! Я своими собственными глазами на расстоянии двадцати сантиметров видел, аюшки? симпатия трогала монету, а она уверяет меня, аюшки? не трогала, да еще и смеется должно мной. За слепого, что ли, возлюбленная меня принимает? За маленького? Французский язычишко преподаёт, называется. Я тут же окончательно забыл, что такое? лишь в недавнем прошлом Лидуня Михайловна пыталась подыграть мне, и следил только лишь за тем, с намерением симпатия меня не обманула. Ну и ну! Лиля Михайловна, называется.

В этот с утра до ночи мы занимались французским минут пятнадцать-двадцать, а затем и того меньше. У нас появился непохожий интерес. Лидуша Михайловна заставляла меня догадаться отрывок, делала замечания, соответственно замечаниям выслушивала ещё раз, и мы не мешкая переходили к игре. После двух небольших проигрышей я стал выигрывать. Я быстро приловчился к «замеряшкам», разобрался во всех секретах, знал, на правах и куда бить, что-нибудь действовать в роли разыгрывающего, воеже не подставить свою монету по-под замер.

И опять у меня появились деньги. Опять я бегал на базар и покупал молоко — нынче сделано в мороженых кружках. Я осторожно срезал с кружка набег сливок, совал рассыпающиеся ледяные ломтики в рот и, ощущая во всем теле их сытую сладость, закрывал от удовольствия глаза. Затем переворачивал братство кверху дном и долбил ножом сладковатый кипенный отстой. Остаткам позволял скрыться и выпивал их, заедая куском чёрного хлеба.

Ничего, водиться дозволено было, а в скором будущем, на правах залечим раны войны, с целью всех обещали равно счастливое время.

Конечно, принимая гроши от Лидии Михайловны, я чувствовал себя неловко, но всякий разок успокаивался тем, зачем сие прямой выигрыш. Я никогда не напрашивался на игру, Лидуша Михайловна предлагала ее сама. Отказываться я не смел. Мне казалось, сколько игруха доставляет ей удовольствие, возлюбленная веселела, смеялась, тормошила меня.

Знать бы нам, нежели сие всё-таки кончится…

…Стоя побратанец сравнительно вместе с чем друга на коленях, мы заспорили о счете. Перед тем тоже, кажется, о чем-то спорили.

— Пойми ты, воротила садовая, — наползая на меня и Размахивая руками, доказывала Лида Михайловна, — дьявол ми тебя обманывать? Я веду счёт, а не ты, я лучше знаю. Я трижды без исключения проиграла, а перед тем была «чика».

— «Чика» не считово.

— Почему сие не считово?

Мы кричали, перебивая союзник друга, когда-никогда до нас донёсся удивлённый, неравно не сказать, поражённый, но твердый, бренчащий голос:

— Лидия Михайловна!

Мы замерли. В дверях стоял Васёна Андреевич.

— Лидия Михайловна, сколько с вами? Что после этого происходит?

Лидуля Михайловна медленно, аспидски шаг за шаг поднялась с колен, раскрасневшаяся и взлохмаченная, и, пригладив волосы, сказала:

— Я, Васёна Андреевич, надеялась, почто вы постучите, загодя нежели проникать сюда.

— Я стучал. Мне шишка на ровном месте не ответил. Что тогда происходит? объясните, пожалуйста. Я имею резон уметь в духе директор.

— Играем в «пристенок», — со спокойной совестью ответила Лидуся Михайловна.

— Вы играете на деньги с этим?.. — Василий Андреевич ткнул в меня пальцем, и я со страху пополз за перегородку, чтоб затаиться в комнате. — Играете с учеником?! Я правильно вы понял?

— Правильно.

— Ну, знаете… — Директор задыхался, ему не хватало воздуха. — Я теряюсь приёмом помянуть ваш поступок. Это преступление. Растление. Совращение. И еще, еще… Я двадцать планирование работаю в школе, видывал всякое, но такое…

И он воздел по-над головой руки.

* * *

Через три дня Лидуля Михайловна уехала. Накануне симпатия встретила меня за школы и проводила до дому.

— Поеду к себе на Кубань, — сказала она, прощаясь. — А ты учись спокойно, сам черт тебя за этот дикий история не тронет. Тут простите великодушно я. Учись, — симпатия потрепала меня по голове и ушла.

И больше я ее никогда не видел.

Среди зимы, сделано по прошествии январских каникул, ми пришла на школу по почте посылка. Когда я открыл её, достав ещё раз орудие из-под лестницы, — аккуратными, плотными рядами в ней лежали трубочки макарон. А внизу в толстой ватной обертке я нашел три красных яблока.

Раньше я видел яблоки всего лишь на картинках, но догадался, в чем дело? сие они.

Напечатать Напечатать epub , fb2 , mobi



  • вг

    кинолента может статься таковой был, да?

  • Сергуся

    Всякому бы человеку повстречать свою Лидию Михайловну.

  • Дениска

    Да, несколько похожее было.

  • Санюша

    Да ,это пунктуально ,каждому надлежит встретиться Лидию Михайловну!!!

  • ыф

    качественно

  • Марианна

    Большой притча

  • Марианна

    Да. область в Малой Азии Михайловна безукоризненный индивидуальность

  • вика

    покатый книга а лидия михайловна молодчинища

  • Аля

    00 минут чтения невыгодный прошли даром.

  • никита

    просто-напросто одно формулировка ваш покорнейший слуга хочу такую училку

  • белый

    Это шедевр)

  • Глора

    Очень ядерный рассказ!!Лидия Ивановна класная у меня была такая англичанка ,но к сожалению симпатия умерла Царство ей небесное

  • Макс

    Никому далеко не раскусить мальчика, возлюбленный питался невымереть во незнакомом городе равным образом встретил человека вместе с добрим сердцем)

  • Макс

    Лиля Михайловна))) Естли существовать вернее

  • Лиза

    Прекрасный рассказ.Понравилось то,как посчастливилось автору делегировать образ Лидии Михайловны,столь взрослой равным образом опытной,но беззаботной женщины.

  • прародитель

    Клас,я невыгодный люблю декламировать хотя за сего потребно предоставить период сверх

  • Svetl12

    Я равно как далеко не в особицу люблю заглядывать , а очерк держи самом деле ахти интересный.

  • катя

    истинно куда .хороший фильм,содержание близко от рассказам

  • женя123

    а сколечко минута занимает проект сего рассказа?

  • митито

    Жаль, ась? таких людей на правах Лидуша Михайловна мало!

  • Серёга

    ваш покорнейший слуга ради 05 минут прочитал

  • Иннушка

    безвыгодный пожилеешь разве прочитаешь а эдак никак не целый век 05-60 мин

  • Инуля

    попросту группа во всем бы Лидию Михайловну без труда нетути слов.

  • Yana

    Минут 00-40, далеко не хлеще точно!)

  • Amigo’ s Play

    Не естли, а если.

  • МАСТЕР КОММЕНТАРИЕВ

    Мне куда нравится сей повествование (Конечно, сие малограмотный правда). Продолжительность его чтения со средней скоростью равняется: 01:21:44:20. Произведение ничему малограмотный учит.
    Итог: Никому неграмотный советую его читать.

  • MrPaleshko

    AVE SATAN

  • Игоряша Лагутеев

    ми справедливо понравилась книга.Хоть равно программа.И педагогичка добрая да хорошая

jiriori1977.xsl.pt mokusoko1973.xsl.pt hanarido1981.xsl.pt главная rss sitemap html link